Звезда футбола, которой не суждено было взойти

Сергей Соколов · Сб мар 03, 2012 5:44 pm

http://www.sports.ru/images/object_4891539.4891674b.jpg

В книге рассказ о финале Уимблдона 2008-го года перемежается с рассказами из жизни Рафы. В этой первой части третьей главы он рассказывает о трудных победах, футболе, дяде Тони и его суровых уроках, и игре через боль.

Федерер подавал и выиграл первый гейм второго сета, не проиграв ни одного очка. Если у меня и был хотя бы намек на удовлетворенность где-то далеко в уме после выигрыша в первом сете, это его убило. Он забил 4 хороших подачи, обманчиво легко, как он умеет, и у меня не было ответа. Это совершенно определенно не будет повторением финала Ролан Гарроса, где он выиграл всего 4 гейма и я взял последний сет 6-0. Он упорно боролся. Если бы он выиграл сегодня, это был бы его шестой титул Уимблдона подряд, чего никто не достиг до этого. Он столько выиграл, доминировал так долго, что отчасти он играл, как он однажды сказал, «для истории». Выигрыш в этом матче для него значил так же много, как и для меня; проигрыш был бы болезненным для каждого из нас.

Во втором гейме, на моей подаче, он был заведен больше, чем я когда-либо видел. Обычно более спокойный на корте, чем я, он выиграл первые два очка великолепными ударами справа, один – по линии, другой – по диагонали, и на каждый он ответил дерзким криком. Он выиграл гейм, на моей подаче, выбил меня из колеи. Когда у Федерера идут эти отрезки совершенного великолепия, единственное, что ты можешь делать – это попытаться оставаться спокойным, ждать, пока шторм пройдет. Не очень много можно сделать, когда лучший игрок в истории видит мяч размером с футбольный, и бьет по нему сильно, уверенно и с лазерной точностью. Это случается, и надо быть к этому готовым. Нельзя позволить себе расстраиваться; надо помнить – или убедить себя, – что он не сможет поддерживать такой уровень игры гейм за геймом, что, как Тони считает нужным мне напоминать, что он тоже человек, и если ты остаешься спокойным и придерживаешься своего плана на игру и продолжаешь пытаться утомить его и сделать так, чтобы ему было некомфортно, рано или поздно он выйдет из этой зоны. Его умственное напряжение спадет, и у тебя будет шанс. В этот раз оно должно было прийти поздно, а не рано. Он опять выиграл свою подачу, легко. Я еле держался и выиграл свою, а потом он опять выиграл гейм на своей подаче. Он вел 4-1 после, как казалось, пяти минут игры. Моя победа в первом сете казалось очень далекой.

Но с другой стороны, у меня была длинная, длинная история матчей, где я преодолел и худшие препятствия. У меня был опыт, чтобы справиться с ситуацией. Нет ничего больше, чем финал Уимблдона, но есть предел тому, насколько ты можешь волноваться во время матча, любого матча, или насколько выигрыш может быть важным для тебя, и, как я никогда не забуду, напряжение и эйфория такие же интенсивные, когда ты играешь матч ребенком, когда твои мечты простираются не дальше юниорского футбольного чемпионата Балеарских островов или выигрыша на испанском чемпионате по теннису для детей младше 12-ти. Мы все были очень счастливы в тот вечер, когда я выиграл этот чемпионат, в возрасте 11-ти лет, но, как всегда, Тони, не в состоянии подавить свой инстинкт спустить меня на землю, испортил праздник. Он позвонил в Теннисную Федерацию Испании, притворяясь журналистом, и попросил у них список последних двадцати пяти чемпионов этого турнира. Потом, перед всей семьей, он читал их имена и спрашивал меня, слышал ли я о них. Такой-то, ты его знаешь? Нет. А этого? Нет. А этого? Нет. Было всего пятеро, которые добились приличного профессионального уровня, имена которых что-то для меня значили. Тони торжествовал. «Видишь? Шансы, что ты сможешь добиться чего-то, как профессионал, один к пяти. Так что, Рафаэль, не слишком радуйся сегодняшней победе. Впереди еще длинная, тяжелая дорога. И все зависит от тебя.»

Еще от меня зависело, буду ли я достаточно серьезно заниматься теннисом, чтобы забросить футбол. Это было одно из самых трудных решений, с которым я столкнулся, хотя, в конце концов, за меня решили обстоятельства.

В это время я тренировался пять дней в неделю, и путешествовал за границу, играя и выигрывая в Европе против лучших в мире теннисистов-юниоров моего возраста. Тем не менее, я все еще тренировался во время недели с моей футбольной командой, и потом играл в соревновательных матчах на выходных. И, как мне напомнила мама, были еще и школьные дела, которыми мне надо было заниматься. Что-то нужно было бросить. Я не хотел, чтобы это был футбол. Эта мысль разбивала мне сердце. Но, в конце концов, выбора особенно не было. Я знал, и мои родители знали, что я не мог заниматься всем. Боль была бы еще больше, если бы в мою команду не пришел новый тренер. Предыдущий тренер, которого я любил, понимал, что он не мог рассчитывать на то, чтобы я приходил на каждую тренировку, но он был рад выпускать меня на поле во время игр, потому что я был одним из лучших игроков по количеству голов. Новый тренер был более догматичен. Он сказал, что если я не приду на тренировки, как все остальные мальчики, я не мог играть. Если бы я пропустил хотя бы одну тренировку на неделе, я вылетал из команды. Так что этим все закончилось. Но если бы не этот тренер, все могло бы сложиться иначе. Мой отец считает, что я мог бы стать хорошим профессиональным футболистом. Он говорит, что, когда я тренировался, я тренировался упорнее, чем все остальные мальчики. И у меня была странная уверенность – или фанатичная вера – в способность моей команды выигрывать матчи в самых неблагоприятных обстоятельствах.
Я подозреваю, тем не менее, что у моего отца было слишком много веры в мои таланты, как футболиста. Я был хорош, но не был особенным. В теннисе я был превосходным игроком, даже если футбол мне нравился настолько же сильно, если не больше, чем теннис. Я был в команде, выигравшей чемпионат Балеарских островов по футболу, но чемпионом Испании по теннису в возрастной категории младше 12-ти лет, и, в том же году, финалистом национального чемпионата в возрастной категории младше 14-ти лет. Я был на год младше игроков моей футбольной команды, а в теннисе я был на два, иногда три, года младше своих соперников.

Нужно было сделать выбор, и доказательства были бесспорны. Это должен был быть теннис. Я не сожалею об этом выборе, потому что он был правильным, и потому что я не тот, кто любит зацикливаться на вещах, которые нельзя изменить. И мне кажется, что тогда я это тоже понимал. На YouTube есть видео моего интервью во время испанского чемпионата для возрастной категории до 14-ти лет, когда мне было 12. В нем, после того, как я объясняю, что тренируюсь с четырех до восьми вечера, я говорю: «Мне нравится футбол, но это просто для удовольствия.» Мне не было еще двенадцати, а у меня уже была карьера.

От Тони не было поблажек. Не было милости. Один раз в конце тренировки в Манакоре, когда мне было тринадцать, у меня появилась не самая умная идея перепрыгнуть через сетку, с катастрофическими последствиями. По природе у меня не очень хорошая координация. Если я нашел свой ритм на теннисном корте, это потому что я над этим работал. В моей семье я славлюсь своей неуклюжестью. Моя крестная, Марилен, вспоминает, как утром по воскресеньям, когда я был ребенком, моя семья ездила на прогулки на велосипедах. Но я не любил их. Я никогда не чувствовал себя комфортно на велосипеде. Или на мотоцикле. Оба являются излюбленными видами транспорта в восточной части Майорки, где я живу, потому что в основном это равнина, но я никогда ими не пользовался. Когда я получил свои водительские права, Марилен воскликнула, «В какой мы теперь опасности!» Я понял намек, и с тех пор вожу осторожно.

Мой крестный, Хуан, говорит, что я наследовал свою неуклюжесть от моей матери, которая ребенком постоянно падала и ударялась. Это случилось и со мной в тот раз в Манакоре после тренировки, когда я прыгал через сетку. Я споткнулся и сильно упал, приземлившись всем своим весом на запястье. У меня было растяжение, и еще у меня текла кровь. У Тони не было сострадания. «У тебя, Рафаэль, нет ничего в голове!», – сказал он. Мой крестный в то время тоже был там, и, хотя он обычно был очень осторожен с открытой критикой Тони, в этот раз не смог сдержаться. «Тони», – сказал он, – «в этот раз ты зашел слишком далеко».
Мой крестный отвез меня в медицинский центр в городе, чтобы мне забинтовали руку. Он был зол. Он сказал, что мой дядя был неправ. Он понимал, что Тони подготавливал меня для сражений, которые были у меня впереди, и все такое, но в этот раз он перешел границу. Мне было больно, и я ничего не сказал, но одно я понимал лучше, чем мой крестный, – насколько Тони был важен для меня теперь, когда все мои жизненные амбиции сосредотачивались на теннисе; и хотя соблазн был велик, насколько бы было неразумно поддерживать семейные трения вокруг Тони, или позволять себе отрицательные мысли о нем. Я хотел быть триумфатором в теннисе, и все, что могло помешать этой мечте, будь это ленивое лето с друзьями или чувства антагонизма к Тони, должно было быть отложено в сторону.

Потому что Тони был прав. Так часто приводя меня в ярость, но, в конце концов, прав. Суровые уроки, как этот, который Тони преподал мне в тот день, сделали меня более способным жить с бременем профессионального спортсмена, играя через боль. Я приложил эти знания на практике еще до того, как стать профессионалом, когда я выиграл чемпионат Испании для возрастной категории до 14-ти лет, вскоре после того падения у сетки. Это была одна из самых запоминающихся моих побед, потому что мне не только пришлось победить соперника, но и на каждом шагу преодолевать боль. Турнир проходил в Мадриде, и моим соперником был один из моих лучших друзей, и он остается им до сих пор, Томеу Сальва, с которым я тренировался с 12-ти лет.

В самом первом круге турнира я упал и сломал мизинец левой руки. Но я не захотел сниматься с турнира, и, под строгим надзором Тони, не жаловался. В предыдущем году я дошел до полуфинала, и в этом году собирался выиграть. И я играл до конца, и обыграл Томеу в финале со счетом 6-4 в третьем сете. Мне приходилось держать ракетку четырьмя пальцами, а сломанный слабо и безжизненно висел. Я его не забинтовал, потому что так мне бы было тяжелее ударять по мячу. Особенно было тяжело на драйве справа. На двуручном бэкхэнде тяжесть перемещается на на правую руку. Я играл через боль до тех пор, что я почти забыл о ней. Это вопрос концентрации, способности выкинуть из головы все, кроме игры. Я применял этот принцип через всю свою карьеру. Титин много раз видел меня в ужасной форме перед матчем, но вполне в порядке, когда начиналась игра, и он считает, что адреналин соревнования помогает убить боль. Каким бы ни было объяснение, я оглядываюсь назад на подростка Рафаэля, и я горжусь им. Он задал планку выносливости, которая служит мне примером и напоминанием, что ты можешь умом превзойти тело, и если ты хочешь чего-то достаточно сильно, никакая жертва не является слишком большой.

Я почувствовал маштаб того, что я сделал в том финале против Томеу после того, как выиграл последнее очко. Боль была настолько сильной, что я не мог даже поднять кубок. Другому мальчику пришлось держать его для фотографии на церемонии.

http://www.sports.ru/images/object_5161349.5161476b.jpg

Примерно в это же время, когда мне еще четырнадцать, у меня была возможность разорвать мои связи с Тони. Мне предложили стипендию в Барселоне, в получасе лета от Майорки, чтобы тренироваться в теннисной академии (в оригинале High Performance Centre) в Сан Кугате, одной из лучших в Европе. Это было еще одно важное для меня решение, но, на самом деле, я не очень хорошо умею принимать решения, даже сейчас. Решения в долю секунды на корте – пожалуйста; решения, которые надо обдумывать – не очень. (Поэтому я был в каком-то смысле рад, что за пару лет до этого в моей футбольной команде появился новый тренер и за меня принял решение оставить игру, которую я любил, и выбрать теннис.) Поэтому в такие моменты я слушаю других до того, как пытаться взвесить аргументы. Я не люблю иметь мнение по какому-либо поводу, до того как у меня есть все факты. В случае с этим конкретным решением, я больше слушал своих родителей, чем Тони, а у них было очень ясное мнение. Так как у нас было достаточно средств, чтобы не брать стипендию, у нас был выбор, и взгляд моих родителей был таким: «У него дела отлично идут с Тони, и, потом, где мальчику может быть лучше, чем дома?» Их главным страхом, не говоря о теннисе, было то, что я могу потерять свою опору в Барселоне, один, без семьи. Они не хотели, чтобы я стал проблемным подростком. Избежать этого было для них важнее, чем увидеть, как я достигаю успеха в теннисной карьере.

Я был рад, что мои родители приняли такое решение, потому что в глубине души я тоже не хотел уезжать из дома, и еще больше я этому рад теперь, оглядываясь назад. Хотя Тони иногда раздражал меня (в те дни у него была привычка договариваться со мной о тренировке в 9 и не приезжать до 10-ти), я знал, что у нас все очень хорошо идет. Я не смог бы найти лучшего тренера или учителя.
В Барселоне мне бы мог ударить в голову успех; этого никогда бы не случилось рядом с Тони и моей семьей, в которой все, включая мою младшую сестру Марибель, сговорились, чтобы не дать мне улететь в облака. Я помню небольшой инцидент, в который была вовлечена Марибель, на юниорском турнире в Тарбе во Франции, который называется Les Petits As (маленькие асы), когда мне было четырнадцать. Этот турнир считается чемпионатом мира для детей этого возраста. Там обычно много зрителей, так как люди надеются впервые увидеть будущих звезд. В тот год я выиграл, и впервые почувствовал немного того, что мне потом предстояло, – девочки моего возраста и старше начали подходить ко мне за автографом. Моим родителям это показалось забавным, но также они были немного встревожены. Поэтому мой отец сказал Марибель, которой было девять, чтобы она встала в очередь девочек и, когда дошла до меня, спросила меня очень раболепно и слащаво, «Господин Надаль, не могли бы вы мне дать свой автограф?» Мои родители, наблюдая в стороне, одобрительно смеялись. Может быть, я производил огромное впечатление на других, но на мою семью – никогда.

В том же самом году я поехал в Южную Африку; дальше от дома я еще никогда не уезжал. Я квалифицировался на большой финал в Южной Африке, Nike Junior Tour International, после того, как выиграл серию турниров в Испании, спонсированных Найком. Там соревнуются победители всех национальных турниров. Тони не был уверен, надо ли мне ехать; как всегда, он не хотел, чтобы у меня появились большие идеи о себе. Но он видел пользу в том, чтобы я сыграл с лучшими иностранными теннисистами моего возраста далеко от дома, в плане подготовки к бродячей жизни профессионального теннисиста. Хотя Тони колебался (у него обычно непоколебимые мнения, но ему еще тяжелее, чем мне, принимать решения), у моего отца не было сомнений. Он позвонил другому тренеру, с которым я иногда работал в Пальме, Хофре Порта, и спросил его, не хотел ли бы он поехать со мной в Южную Африку. Хофре сказал да, и в тот же вечер мы отправились в путь через Мадрид ночным рейсом до Йоханнесбурга. Тони казался не очень довольным, но, поскольку он боится самолетов, он должен был быть хотя бы немного рад тому, что ему не пришлось провести 12 часов в воздухе.

Я запомнил этот турнир больше как ребенок, радующийся своей первой поездке в Африку, чем как теннисист. Турнир проходил в Сан Сити, удивительно экстравагантном комплексе посреди африканских джунглей, где были огромные бассейны, водопады и даже искуственный пляж, а недалеко – львы и слоны. Было увлекательно находиться близко – но не слишком - от этих диких зверей. Нас отвезли в место, где мы могли подержать и погладить белых львят, но я их не трогал. Я не чувствую себя комфортно с животными, даже с собаками. Я сомневаюсь в их намерениях. Но я запомнил поездку в Южную Африку как захватывающее путешествие, где у меня также получилось выиграть турнир. Доказательства тому, насколько я еще оставался ребенком, насколько не был профессионалом, несмотря на часы тренировок и лекций Тони, были предоставлены утром в день финала, когда я провел два часа, играя в футбол. Организаторы турнира были шокированы, как будто турнир не воспринимается серьезно, и попросили Хофре, чтобы он меня остановил. Он этого не сделал. Представляя взгляды моих родителей, он напомнил организаторам, что, если мне надо играть в турнире за полмира от дома, не получая при этом удовольствия, может прийти время, когда я потеряю энтузиазм по отношению к теннису.

После возвращения из Африки я узнал, что моя крестная организовала празднование моей победы у дедушки и бабушки. Она даже повесила баннер, но я его не увидел. Тони, прознав о том, что намечалось, сердито сдернул баннер со стены и унес его. Хотя слова, написанные моей крестной, подразумевали шуточный, почти поддразнивающий тон, поздравительный и спускающий на землю одновременно, Тони не заметил этой смешной стороны поздравления. Он остановил меня у дверей дома моих бабушки и дедушки и сказал мне «Можешь идти домой. Я приду, когда поговорю с твоими бабушкой, дедушкой и крестной.» Я не знаю точно, что он им сказал, но, как потом мне рассказала крестная, суть была следующая: «Ты с ума сошла? Что ты пытаешься сделать с Рафаэлем? Ты его погубишь. Не придавай такое значение тому, что он делает.»

Тони на этом не остановился. Позже в тот вечер он пришел ко мне домой и сказал: «Мы не можем тратить время впустую. Встречаемся завтра в 9 внизу, поедем в Пальму на тренировку». Я был изумлен, ошеломлен, готов к восстанию, и ответил: «Тони, ты понимаешь, чего ты просишь от меня?» И он сказал: «Чего я прошу? Просто чтобы ты пришел вниз в 9, готовым к тренировке. Я буду тебя ждать. Не заставляй меня подниматься наверх». Я был возмущен, опять испытывая то знакомое чувство, что со мной обращаются несправедливо. «Ты серьезно? Если да, то ты сошел с ума. Ты думаешь, справедливо», – продолжил я, – «что после 14- или 15-часового полета ты не дашь мне пропустить одну, всего одну тренировку?» Он сказал: «Увидимся в 9». Я ответил: «Я не приду». Но я пришел. Недовольный, раздраженный, в ужасном настроении, ровно в 9 часов.

Он был прав, и даже в своем гневе в глубине души я знал, что он прав. Его целью опять было избежать даже намека на то, чтобы я «верил» в свои успехи, думая, что они заслуживают празднования или особого освобождения от тренировки. Мои родители любят праздники больше, чем Тони, не портят их всем, как он, но в этот раз они согласились с его подходом. Когда кто-то из родственников поздравлял меня с победой, реакция моей матери была всегда одна и та же: «Да ладно. Ничего особенного».

Окончание следует...